elegeos

http://www.youtube.com/watch?v=JL9PX4VkN4I&feature=related

1997 год

Однажды я заблудилась в большом странном городе.
Не помню как попала туда, но всё было мне незнакомо и непонятен язык, на котором говорили люди.
Очень хотелось пить, я была голодна и устала, но всё в этом городе было мне чужим и безразличным. Я бесцельно шла по улицам и казалась себе невидимкой. Уличные торговцы продавали еду и питьё, но я не умела купить...
В узком, похожем на коридор переулке, на выступе глухой стены лежало нечто, похоже, съедобное, но я, остановившись на мгновение, пошла дальше, не взяв.
Я пыталась вспомнить, как очутилась здесь… что было прежде? - и не могла.
Свои мысли я слышала на языке, который не связывался с предметами окружающего меня мира. Я не могла отразить на нём картинку, которую видела - не могла сказать себе о еде "хлеб".
Голос моего сознания звучал по иным законам и был не совместим с этим городом.

Прежде я никогда не задумывалась о связи Большого мира с собой - своей внутренней жизнью... - с тем, как собираю в себе всё происходящее, как зависима от звучащего во мне монолога. Вот, не сумела сказать "хлеб" - не сумела воспроизвести в слове то, в чём жизненно нуждалась… и прошла мимо, словно не видела еды и не была голодна… Я не сумела обозначить данность символом, совместимым с моим сознанием, и реальность осталась за гранью моей жизни, а я теряла силы от голода и жажды.

На площади собралась толпа и там совершалось действо, видимо, в неком ритме, потому что угадывалась закономерность, неведомая мне… Для меня происходящее там объединялось стремлением усилить хаос.
Это было похоже на строительство песочного замка, но в обратной последовательности, когда каждое движение отнимает горсть песка – разрушает первоначальный замысел, смысл которого не определялся в образах, хранимых в моей памяти.

незамок, некорабль, недом, нехлеб...

И сам город был - негород.
Казалось, он существовал в отражении моих глаз, но его подробности были не определены из-за незнания мною слов и потому ощущались миражом.
Действо на площади достигло своего апогея - становилось всё маловыразительнее: люди вяло шевелили пальцами, что-то бубнили, сонно моргали, затихали понемногу, ложились, засыпали и площадь, казалось, пустела...
У меня кружилась голова, но страха не было: моё одиночество было таким полным - совершенным - что, видимо, даже чувства скользили по его идеальной сфере...

Почти теряя сознание от усталости и слабости, я забрела в место, которое ощутила как тенистый дворик с маленьким фонтанчиком у стены. Кажется, я долго пила слабые капли. Рядом стояла усыпанная старой листвой скамейка. В изнеможении я опустилась на неё и последний всплеск сознания стал сном о Бахчисарайском фонтане...

Когда я проснулась, в светлеющем небе растворялись звёзды. «Бахчисарайский фонтан - вспомнила - дворик, скамейка, вода...» Мне показалось, что я уже не одна, узнавала каменные ладони - я пила их вчера перед сном, сумев утолить свою жажду, и теперь фонтан связывал меня с этим, уже не чужим мне, городом.
Я встала со скамейки и увидела, как смятую рыжую листву покинула фигура женщины, скамейка опустела, словно я разбрасывала себя горстями, пока не возникло дно из обнажённых деревянных рёбер с облупившейся краской.

Город возникал из небытия - проявлялся усыпанной старыми листьями скамейкой, фонтаном и словами, чудесно произнесёнными однажды и ставшими для меня теперь возможностью жить. Двор зарос кустами сирени и она цвела теперь, рассыпалась передо мной тяжёлыми букетами и томным ароматом...

Я вышла на улицу, пройдя под круглой аркой, и остановила проезжавшую пролётку. Город ещё не проснулся. Дворники мели тротуары. По каменным лицам домов струились скупые слёзы - переливались по чашам балконов и пропадали в подземной реке. Пахло сиренью.

Я остановилась у кондитерской и толкнула звякнувшую дверь. Сонная хозяйка принесла мне булочку и горячий шоколад. На скатерти в светло-сизую клетку стоял кувшинчик с тюльпаном, пахнущим сиренью. Шоколад был густым, очень сладким, но вкус у него был кофе и, прикрыв глаза, я пыталась понять тайну этой чашки.
"Простите, как называется этот город?" - спросила я хозяйку.
"Сейчас семь утра... обычно мы открываем немного позже, - улыбнулась она. - Ещё булочку?"
Мне стало тревожно.
Я уже не была голодна и одинока: город отзывался - я пила из его чашки. Что происходило между нами? Я не владела здесь ничем - даже его именем, запахами и вкусом. Вчера, в идеальной одинокости, я была голодна, но спокойна. Я понимала, что потерялась в Мире, и мысль, даже такая грустная... спасала меня - я отвечала себе, и моё одиночество не было абсолютным. А потом мысль устала и вырвались видения: Бахчисарайский фонтан, "поэтические грёзы", запах сирени, которая цвела – когда-то – на весенних каникулах в Бахчисарае...

Когда тюльпан пахнет сиренью и шоколад – кофе, а ты пьёшь, потому что иначе не можешь жить, то с каждым глотком в душе растёт страх. И выходя из кондитерской, уже не знаешь, пролётка ли ждёт у двери или электричка подземки; помнишь только, что уносит куда-то и лучше забыться.
Так, словно если моя рука, что ещё мгновение тому назад держалась бы за скобу от люка космического корабля, но соскользнула - мгновение - и вот он - корабль – в дюйме от напряжённых пальцев - в недосягаемой дали...

Я пила шоколад со вкусом кофе и боялась жизни...
Я не знала, что вырвет из моей забытой памяти несколько глотков неосознаваемой жизни, не знала какое воплощение примет кофейный запах за дверью кондитерской, но я... уже не могла... - не хотела признать призрачность города - отказаться от спасительной иллюзии: мирного часа за столиком со светло-сизой скатертью и тюльпаном в кувшинчике, от воды из фонтана и уединённой скамейке в сиреневом раю.

К моему столику подошёл брат. Он заказал что-то, как всегда, сложное и обильное, и принялся рассказывать, с удовольствием жуя, бесконечные подробности своих переживаний.
В его монолог вплетались хохот, автомобильные гудки, раздражённые голоса и сам он, казалось, мерцал, как экран...
Брату принесли блюдо с мороженным.
“Скажи, как называется этот город?” - спросила я.
“Попробуй ореховый пломбир," - сказал брат.
"Прости, мне пора..."
"Ты всегда ведёшь себя... " - я боялась слушать его рассерженный голос, - боялась, что мираж брата окажется сильней моих, и ждущее меня за дверью обернётся испанским сапогом.

Вдоль улицы стояли серые дома с балконами, завешенными линялыми детскими колготками. Прополз накренившийся на бок троллейбус с торчащей из двери половинкой хлебного батона, пахло бензином, пирожками и серыми влажными тряпками.
"Простите, как пройти?" - спросила я у проходящей с тяжёлыми сумками женщины.
"Дальше..." - ответила она.
Я прошла до конца квартала: "Сейчас будет переулок, где в подвальчике обувной магазин, затем я выйду на площадь, пройду к автобусной остановке и - домой. Да, нужно купить молоко, хлеб и, кажется, кончился кофе.
Я прошла переулком - мимо нескольких ступенек вниз, спускающихся к двери, с прибитым над ней огромным ботинком. В нескольких шагах, в стене, за решётчатой дверью увидела круглый дворик, который не замечала прежде. Он зарос лианами сиреневых бугенвилий. У стены стоял скромный фонтан с едва сочащейся влагой, рядом была присыпанная старыми листьями и увядшими цветами скамейка. Казалось, пахло сиренью.
Я приостановилась, ощутив укол душевной печали, тронула рукой калитку, но она не поддалась и я прошла дальше, свернув на улицу, знакомую до узнавания лиц манекенов в витринах...
Вот, сейчас остановится мой автобус, и я сяду у окна рядом с девушкой-студенткой. Я вошла в автобус и оглянулась - свободное место было у окошка напротив входа.
"Простите," - сказала я пропускающей меня девушке. Она рассеяно кивнула, не отрываясь глазами от конспекта на коленях.
"Сейчас будет парк, а затем площадь с бронзовым кентавром и начнётся дождь," - я создавала город, в котором должна была жить, а он отвечал мне своими улицами, дождями и позволял пить из своих чашек.

Авг. 97г.

впечатления о жизни

Мои чудеса обыкновенны. Так, сегодня утром пришли на ум слова, которые и прежде были на слуху, и я вошла в их берега, полные смысла. Словосочетание, которое прежде оставляло меня равнодушным, сегодня произвело на меня впечатление - чудесным образом уложилось в ту картину мира, которая проявляется перед мысленным взором - ещё одна чудесная находка. Слова - чудеса. Они производят впечатления на тех, кто ищет гармонию смысла и формы, воспринимая её, как откровение.

Мир впечатляет человека: с помощью впечатлений - посредников - рассказывает о себе. Впечатления - метафоры мира - всплески информации, которые может принимать открытый миру - имеющий уши - живой человек. Впечатления – образы мысли, и их иногда нужно выпускать на свободу, даже без надежды на то, что они доберутся до чьего-либо сознания. Может быть, у впечатлений своя самостоятельная жизнь, которая не прослеживается в логических построениях.

Человек воспринимает мир своеобразно. И, должно быть, мир воспринимает человека по-своему. Диалог, если он есть, происходит на языке, который, видимо, нельзя вычленить из контекста и воспроизвести в одностороннем порядке, как бы не оснащался человек техникой, как бы не абстрагировался. Это язык информационной совместимости - на уровне живого компромисса, упакованного во впечатления.

Как воспринимает жизнь человек? Я - не о биологии: животное тоже ведёт с миром свой диалог. Я говорю о данности, наиболее трудно поддающейся определению - о душе. Она - не только чувства, разум, интуиция, но, совмещая все эти понятия, превосходит их, соотнося между собой и внешним миром, который, может быть, именно благодаря ей, только условно может быть назван внешним. Душа соотносит человека с миром, направляя его в себя - в некую центральную точку мироздания, где сосредоточено его “Я“, и где его жизнь складывается наиболее полно - вполне. Эта точка не статична - не Кубик Рубика, хотя… некая аналогия возможна… особенно в части человеческих способностей владения этой игрушкой. Почему-то люди легко признают, что не умеют складывать кубик, но с трудом - что не умеют складывать свою жизнь.

Думаю, жизнь человека - явление собирания себя. Человек сам организует себя таким образом, что весь мир помещается в нём, оставаясь свободным - так, что исчезает условность грани между внешним и внутренним. Это - не смешение, не растворение личного сознания во вселенском, когда подробности на расстоянии вытянутой руки теряют смысл, не отречение нирваны... скорее, это - уравновешенность. Мир предметов и страстей не кажется низким и презренным, а мир идей - возвышенным и прекрасным, или наоборот. Материя - не «первична» и не «вторична», как и сознание, но они уравновешены в жизни - человек не живёт только идеей или только материями - не противопоставляет их.
Идеи - такая же её реальность жизни, как и их воплощения.
Человек с сознанием, оторванным от реальности, вынужден цепляться за случайно подвернувшийся обломок крушения своей жизни, на который он возлагает все свои надежды на спасение. Это либо физическое выживание, либо иллюзия-фантом, возникший как ложное впечатление, и не несущий в себе информации о реальности. Спасение может видеться в небе, может - в земной суете, и в этом смысле крест - символ дисгармонии человека, его небес и земли, сцепившихся в непримиримом противоречии.

Бог читает в сердцах людей – каждый человек производит на мир впечатление, которое может быть услышано - воспринято миром в диалоге с ним. Как ведётся диалог? О чём он? Должно быть, о жизни, о Мире, о добре и зле - о реальности, общей для всех, о страдании разорванности, и о милосердии.

Впечатления могут быть тревожными или нести радость. Человек может быть враждебен миру или дружественен к нему по «общему впечатлению» - вектору его помыслов и поступков. И мир, как некая данность, которая складывается у человека из впечатлений о стихиях, космосе, земле с её живой и неживой природой, одухотворённой и нет - несёт о себе впечатления враждебные и дружественные - всем и каждому в меру его усилий осознавать и складывать вектор жизненного пути, ведущего к себе.
Жизнь - путь к себе.

Смысл жизни - в пути к себе. Это движение возможно только в «любви» - в принятии Мира, как природы собственной жизни. Любовь - в милосердии к Миру - в стремлении к компромиссу с ним, как к собственному счастью, когда исчезает трагический смысл у впечатления под названием «одиночество». Я - один, но я - весь мир. Смысл моей жизни - собрать себя и, значит, собрать мир и смысл жизни каждого человека - собрать мир.
Собирая себя, человек собирает мир, и в этом заключается его милосердие.

В пересечениях информационных потоков трудно сориентироваться, если довериться логике. Логика хороша в ограниченной области - там, где работают аксиомы, но бессильна в мире, где вместо аксиом - впечатления. Понимание этой данности - необходимое условие для любых логических построений.

Думаю, существует некая иерархия впечатлений, соотносящихся по жизненной важности на мировом - системном - уровне. Вернее, не самих впечатлений, а порождающих их явлений. Мир открывает себя спонтанно или в соответствие с неведомыми циклами, монологом или репликой в многоголосье.

Похоже, что явление, известное, как откровение - есть нечто несравненно более ёмкое, чем просто впечатление - сверхвпечатление - квант концентрированной информации, наподобие того, как это устроено в компьютерной модели мира.

Откровения высвечивают некий вектор относительно высших истин. Одно из наиболее впечатляющих описаний такого “чуда” известно из библейской истории о возникшем в огненных буквах пророчестве вавилонскому царю Вальтасару.

Середина пятого века до Н.Э.
מְנֵא מְנֵא תְּקֵל וּפַרְסִין - «исчислено, исчислено, взвешено, разделено»





Известно, что именно в этот период (пятое столетие до Н.Э) человеческой истории возникают центральные философские учения, близкие по смыслу, словно оплодотворённые одним откровением - одной идеей. Греческие мыслители, иудейские пророки, буддисты в Индии и даоисты в Китае впечатляются идеей единого мира, и человека, одиноко несущего в себе мир.

Словно свет молнии на мгновение осветил спрятанную во мгле реальность, и какие-то люди сумели рассказать то, что успели увидеть.

Отчего возникают такие молнии? Божественным усилием, направленным на благо мира - разумным милосердием? Или это случайные искры, возникшие в информационных потоках? А, может быть, глаза дьявола или яблоки с Дерева Познания? Впечатления, даже самые великие - явления многомерные и, не извратив своей сути, не могут составить набора вечных ответов.
Понимание этой данности - необходимое условие для любых пророческих построений.

Аксиомы и впечатления – логика и откровение - не соперничают в информационном мире: соперничают их несостоятельные владельцы.

Ни одна из существующих теорий, с которыми удалось мне познакомиться, не сумела удовлетворить меня. И я не видела, увы, людей, пребывающих в ясности вне рамок одномерности, как если бы человек, потеряв надежду собрать Кубик Рубика, разорвал его на составные части и разложив их в ряд на столе, довольно сказал бы: “Теперь я сложил его”.

Мысль кружится, кружится, тщетно бьётся в тупиках одномерности. В чём смысл жизни? Что после смерти? Есть ли Бог? Кто Он? Видит ли Он человека, или человек абсолютно одинок в своём бытие, а в мире несёт некую зависимую функцию, наподобие элементов в электронном приборе…

Много лет и зим прошло… отцветает яблоня, зреют и падают в траву откровения…

Ливна, август 98.



++++++++++++++++++
------------------
_______--_-_____-_-_-___
.............................................
МОЛИТВА
8 ноября 2010
Ливна
Шани

Господи, помоги!

О литературе

«… Проза, какой мы её знаем с эпохи Возрождения, -
это дитя разума, независимой индивидуальности»
Дж. Оруэлл «Подавление литературы»


Читаю в энциклопедиях: «Литература, лат., в общем смысле то же, что письменность. В более тесном смысле под Л. подразумеваются произведения изящной словесности (народная лирика и эпос, лирика, поэма, драма, роман)… от [лат. lit(t)eratura, буквально - написанное, от lit(t)era - буква], один из основных видов искусства - искусство слова. Термином "Л." обозначают также любые произведения человеческой мысли, закрепленные в письменном слове и обладающие общественным значением; так, различают Л. научную, публицистическую, справочную, эпистолярную и др. Однако в обычном и более строгом смысле Л. называют произведения художественной письменности или, как говорили раньше, "изящная Л."

Итак, литература – «изящные произведения человеческой мысли» - словесность разумная, обитаемая: в ней живёт мысль. Живая мысль обретает в литературе свой «вечный приют» в ожидании своего героя - мыслящего читателя, который не остаётся равнодушным, а будет вновь и вновь возвращается в текст с тем, чтобы осмыслить его заново на новом витке своей собственной жизни.

Литература содержит в себе Тайное Тайных человеческой природы – формулу души, и в этом её предназначение. Она - мера способности Человека вести диалог с Миром, что равно относится и к автору, и к читателю. Верю, что реальная жизнь связана словом с мистикой бытия.

Литература пишется не о «высоком» и не о «низком», а о мире, каков он есть, и о человеке в его данности: животом, чувствами, душой и судьбой, которая забрасывает его то к Полифему, то к Цирцее, а он, подобно Одиссею, стремится в родную Итаку. У каждого свои жизнь и приключения, но если в них не участвует разумная душа героя, то и носит его по жизни, как Летучий Голландец - без компаса и руля – фатально.

Обстоятельства жизни: рождение и смерть, война и мир, любовь и предательства – всё повторяемо: "суета сует" - банальность, коль скоро они не осмыслены человеком, сумевшим стать героем собственной судьбы. «Литературный герой» - не так вымышленный персонаж в центре сюжета, как тот, кто одушевляет повествование своим присутствием, превращая его в эпос.

Разум интересен: грустен и смешон, трагичен и комичен, его проявления трогают душу - оживляют. А глупость - скучна, как бы она не изощрялась в формах. Человек интересен настолько, насколько он разумен - насколько обитаем его внутренний мир. Жизнь человека имеет смысл, если... осмысленна им.

Описание, сколь угодно «реалистическое» или искусно «отображающее правду жизни», но не одухотворённое присутствием разума - это ещё не литература, поскольку рассказывает о жизни не более, чем скульптура «Рабочий и колхозница» - о мужчине и женщине. В словесных зеркалах – и простых, и кривых – жизнь мелькает, забавляя или пугая, играя на нервах, но не возбуждая мысли. Не берусь приводить примеры пустой литературы – это всё равно, что ловить тени во время фейерверка.

Внешняя простота, с которой пишутся слова на бумаге, соблазняет множество скучающих и неспособных к реальным занятиям людей на пробу пера, возникает соблазн доступности творчества. Нечто похожее происходит и с рождением детей. В любых других созиданиях, чтобы заявить о себе, необходимы профессиональные умения, и только слова да дети беззащитны. Иногда и авторы настоящей литературы, увлекаясь внутренней интригой или внешними обстоятельствами, рождают беспородные тексты, которые затем, объединённые общей обложкой с законными детьми, пускаются в тяжбы за права на литературное наследие.

Парадокс литературы в том, что естественная «простота» её возникает из «сложности» - от прохождения через чрезвычайно сложную систему природных и культурных фильтров, рождающих заповедный источник, способный утолить «духовную жажду» того, кто ею «томим». Единственный критерий литературы - её милосердие: насколько она способна просветлить, укрепить душу, «очеловечить», поддержать потенциал разумности. В конечном счёте, именно это свойство отличает литературу от всех иных видов словесности: и попросту слабой - умножающей равнодушие, - и агрессивной, которая ожесточает читателей или уводит их в иллюзии, где им кажется, что можно жить, но «не быть и видеть сны».

Увы, природа слова катастрофически замусорена фальшивками для массового потребления. Многие из них - от классических «рассказов для народа» до школьных хрестоматий - канонизированы и формируют дурную ментальность.
Лев Толстой пытался писать «просто» - «для народа», адаптируя текст до уровня, на котором поместил свой народ. Но из соображений морали возникли искусственные тексты с их фальшивым добром: сентиментальностью и, более того, цинизмом - в трагическом российском контексте. Рассказ «Филиппок» - не о мальчике из народа, и не о России, а об имперском сознании автора, снисходящего к маленькому человеку великого народа - того размера, который отвечал бы не истине, но амбициям графа, которому лестно быть апостолом непременно особо «Великого народа».

Вместе с тем, великая литература «для народа» существует: Библия, легенды, сказки. Её авторы обладают даром общения с собой - ребёнком: с народом «жестоковыйным», античными героями, Маленьким Принцем, Гердой, Алисой, Щелкунчиком и Ланцелотом. Волшебная символика смягчает восприятие истины о добре и зле, облегчает диалог, потому герои народной прозы любимы и им прощают то, что не прощают земным людям в реальных обстоятельствах: благородные чувства, мысли, поступки - все те достоинства, которые люди так трудно воспринимают в обыденности.

Мне сказали: «Нельзя Маленькому Принцу жить на Земле». Но... Маленькому Принцу больше негде жить... особенно, когда он вырос и стал взрослым. Маленький Принц либо взрослеет в душах читателей, либо гибнет, и тогда бесчисленные переиздания и рейтинги сказки - блеф. Литература - дитя любви духа и плоти, она рождается на грани мистики и реальности. Писать настоящую прозу можно только для себя - по своей мерке. У прозы жизни и литературной прозы есть общие универсальные законы, записанные на небесах: законы жизни и смерти, добра и зла. Согласно им качество жизни соотносится с качеством литературы, которой отвечает человек. Нарушение равновесия уничтожает личную способность «иметь уши» - в душевной глухоте человек теряет ориентиры и в литературе, и в жизни.


Существует миф о «великой» литературе, как об истине в последней инстанции, и об авторе - сверхчеловеке. Но «велико» - здесь - только заблуждение. Литературный гений - не в совершенстве личности автора, а в его даре описать свою душу вместе с её несовершенствами - раскрыть свой внутренний мир. Душа совершенная - сам Господь Бог, должно быть, и Его творение - весь Мир, а автор - только человек, способный на откровение - прозу бытия.
Анна Каренина и «высший свет», Филиппок и «русский народ» - автопортреты самого автора. Его жизнь раскрыта культурному читателю. Увы, люди, склонные к суевериям, обожествляют и автора, и литературных героев, превращая их в мифологические «образы», нужные им для поклонения, а сами литературные сюжеты - в формы своего выживания.

Все литературные тексты - о внутреннем мире автора, но, опосредованно, они могут рассказать о реальности. И миссия читателя - понимать это, не подменяя Мир, в котором действуют реальные законы, мистическим «образом мира», не передоверяя автору, сколь угодно одарённому, своё право на свободу мысли. Текст - только посредник в разумном диалоге. И даже «слово» - то, что было «в начале» - лишь посредник: между абсолютно свободной идеей и ограниченным сознанием человека.


Литературный дар - явление мистическое. Думаю, что проза достигла тайное-тайных в повести Н.В.Гоголя «Шинель» - так отчётливо, что можно наблюдать явление литературы - её тела вместе с мистическим шлейфом, похожим на хвост кометы, уходящим в бесконечность: пока хватает душевных сил у читателя. Само название, казалось бы, определяет власть формы, но, вот, поди же, парадоксальным образом повесть, привлекает и удерживает мысль.

В советские времена я тщетно искала истину у Михаила Булгакова. Отказ от осознания всего происходящего, отторжение реальности, абсолютный уход в иллюзию, когда психушка, пусть символически, но органично вплетается в бытие Мастера. И, наконец, абсурд - спасение души… дьяволом?
Ментально мне эта книга близка необычайно и вызывает сложнейшие сопереживания, но «чёртов рай», даже как метафора, вызывает протест, как если бы я сама получила пропуск от «Воланд и Ко» в «вечный приют» с условием, что брошу своих детей. Впрочем, герои Булгакова были бездетны… в отличие от поклонников его романа, создавших из книги свой культ.
Советским читателям не хватило культуры чтения, и они отождествили себя с героями романа. Но если Мастер и Маргарита по волшебству литературных законов спаслись в рай с «венецианским стеклом... мостиком...», то их поклонники, согласно законам реальности, попали вместе со своими детьми в нормальный постсоветский ад. Увы, «дьявол играет нами, когда мы не мыслим точно»

Литература – свободный и компромиссный способ разумного общения. События и чувства, описанные в тексте, - только материал, осмысливая который можно сделать шаг к истине. Автор демонстрирует свою позицию и ход мыслей - не обязательно «текстом от автора», но, например, парадоксальным взглядом, волнующим воображение или волшебной метафорой, трогающей душу.
Чтение - процесс интимный. В этом смысле, литературоведение, исполняя обряды «сочетания» автора и читателя, берёт на себя функцию храмовых жрецов. Однако человеческое общение подписывается на небесах, и разумная жизнь находит себе путь, проистекая вне круга, очерченного людьми.

Литература не терпит культа, но чтобы стать общественным явлениям, она нуждается в социальных технологиях нравственной жизни – в культуре. В этом смысле качество литературы обнажает состояние умов в обществе и уровень его цивилизованности. Чтение во многом определяет реальную жизнь людей, и если они читают глупые, агрессивные, развратные тексты, то и сами так живут.

Технологии безнравственной и бессмысленной жизни, как бы искусны они ни были, основаны на принципах, подавляющих культуру, но она жива, слава богу, вопреки агрессивной среде, потому что естественна для человека: культура - природна. Природу принято называть "дикой", но это слово, скорее, несёт в себе смысл первозданности естества. Человек по природе своей стремится к культуре, сколь бы он ни был отдалён от неё обстоятельствами жизни, поскольку только в культурных рамках может жить достойно. Назначение литературы хранить живую культуру человеческого достоинства.

Литература - это общение, требующее культуры и от автора, и от читателя. Варварство прослеживается в истории и сожжением текстов, и их канонизацией, когда литературу превращают в мифологию и используют для языческих суеверий. Так, Ф.М.Достоевский и явление под названием "достоевщина" - Человек и его Тень из сказки Андерсена. В тени Достоевского, Шекспира, Гоголя паразитируют бесчисленные «- веды», множа сплетни об авторах, искажая смысл их творений, подменяя истинные тексты конъюнктурой, в которой гибнут первоисточники. Существует огромная и весьма агрессивная империя торговли словом со своей властью и чиновниками, религией и сектами, армией и добровольцами, послушными подданными и еретиками.

Спасение - в личной культуре и способности к свободному выбору информации: не нужно хватать и глотать всё, что плохо лежит - любое чтиво, от которого душу воротит. Мне понадобилась целая жизнь, чтобы суметь освободиться от хрестоматий и научиться читать литературу так, чтобы ощутить её милосердие.

У Достоевского, освобождённого мной от "достоевщины", в «Подростке» я нашла для себя ту точку отсчёта, которую тщетно искала в начале жизни: маленький мальчик, испугавшись неизвестности, не решается убежать из унижающих его обстоятельств, и момент осознания собственной трусости и рабства считает началом своей человеческой жизни…

Литература - соучастие в разумном диалоге о мире и о жизни, и только в этом качестве она может исполнить своё, Богом данное, предназначение - явиться человеку истиной, а не ложью с бегущими вдогонку и всегда опаздывающими задними мыслями: во имя чего или кого пролилась на сей раз «детская слеза»?

2001 г. Ливна
http://www.netslova.ru/akhtman/







Проза - исповедь
автор открывает читателю свои мысли и душевные тайны
и читатель должен открыться в этом чтении - исповедоваться перед автором

литература - самая тайная из форм "исповеди" - в слове...

Чтение литературы формирует культуру общения "по-человечески",
как диалог. Научает общению с реальными людьми без унижения, притворства, насилия..
По тем же законам, что и в общении с природой.